search
#13 issue
email newsletter
Sign up to receive offers, luxury events dates and other news from Ladies-Info
Ваше имя

E-mail

Страницы истории

История одной семьи или первая волна

Нам, живущим сегодня, очень трудно представить, что чувствовали и о чем думали люди, жившие, например, в начале прошлого века. Постепенно уходит то поколение, которое было очевидцем послереволюционных событий. И, беседуя с людьми, которые были в гуще этих событий и начавших новую жизнь в другой стране, невольно переносишься в другое время, и многое, что окружает нас сейчас, становится более понятным.

Революция изменила жизнь всех людей. Многие дворянские семьи уезжали в Европу, кто-то оставался в надежде, что все изменится к лучшему. Почти все дворянские семьи, которые остались в России, погибли во времена сталинских репрессий. Те, кто смог уехать, стали эмигрантами первой волны.

Одной из таких семей, оказавшихся после революции в Европе, была семья Осоргиных-Самириных. В семейном древе Осоргиных-Самириных причудливо переплелись известные дворянские фамилии Лопухиных, Трубецких, Гагариных, Оболенских.

По линии Самариных в 13-м веке родоначальником семьи был некий Нестор, он пришел со своей ратью в Москву на службу Великому Князю Московскому.

Члены этой большой семьи сегодня живут и в Париже, и в Лондоне, и в Женеве. Их рассказ и воспоминания о тех временах и об их жизни на новом месте, наверное, не многим отличается от воспоминаний других людей. Но это не просто воспоминания - это рассказы о судьбе русской интеллигенции и дворянства.

В 1931 году Mихаил Михайлович Осоргин чудом вывез своих детей и внуков в Париж. Всего уехало 13 человек. К тому моменту один из сыновей уже был расстрелян, и с его семьей уехала его вдова с детьми. Муж дочери Ульяны, Сергей Дмитриевич Самарин, умер. И она, Ульяна Михайловна Самарина, после длительных колебаний, с пятью маленькими детьми решилась тоже уехать с отцом и матерью. Сегодня ее сын Михаил Сергеевич Самарин живет в Женеве, дочь Ульяна Сергеевна - в Париже. Они поделились с нами своими воспоминаниями, а что-то рассказывали со слов своих близких.

- Ульяна Сергеевна, расскажите, что вы помните?

Мне было три года, и мне многое рассказывали. Все наши ужасно, отчаянно тосковали по России. Мы приехали во Францию, и там прошло все наше детство. Нас ехало тринадцать человек. Нам позволили выехать в 31-м году, когда уже никого не отпускали: это был счастливый случай и помощь жены Горького – Екатерины Петровны. Она очень много помогала, как тогда говорили, «бывшим людям».
Мы выехали официально, с паспортами. Семь раз просили разрешения, и нам семь раз отказывали, на восьмой почему-то дали.

Тетя Мария (Марья Михайловна Осоргина) была в ссылке, она сидела в тюрьме, но ее выпустили, что называлось, «минус шесть» - это значит, что в шести городах Советского Союза она не имела права жить. Она должна была расписываться каждую неделю. Она жили в Малоярославце. В это время все остальные добивались паспорта для выезда за границу. Мария Михайловна чудом тоже получила паспорт.

Для заграничного паспорта матери сделали фотографию ее и всех нас, детей. У нас сохранилось две таких фотографии, на одной даже видна дырка на моем чулке, а на второй мне ее прикрыли. Удивительно, но все, кто выезжал тогда, делали это нелегально, а мы выехали совершенно официально.

- Как началась ваша жизнь в Париже?

Эмиграция нашей семьи началась здесь, в Париже. Когда мы приехали, 13 человек, то нас, конечно, никто не мог принять. Нас просто разместили по разным семьям родственников. И мы собрались только через год или два. И мой дедушка повсюду ходил и искал, чтобы снять дом и всех собрать. Ему показывали: «Вот тут кабинет, вот - гостиная», а он говорил: «Мне нужны спальни!»

- Вам удалось что-то привезти из России?

Нет, денег не было совершенно. Родственники помогали, а, кроме того, еще до отъезда пришлось работать и в России. Все давали уроки: дедушка преподавал математику, сестры матери – музыку, языки. Приехав во Францию, они продолжали работать. Мой дедушка принял священство. Мы приехали в мае, а в конце года его уже посвятили в священники, и он получил приход. В России он был вице-губернатором в Харькове и губернатором в Гродно и в Туле. В своих записках он пишет, что подал в отставку незадолго до революции, так как не мог в одночасье сменить свои убеждения и подписать, как полагалось, губернатору смертный приговор.

Когда наконец он нашел дом под Парижем, он попытался нас собрать. И все комнаты и гостиные в нашем доме превратились в спальни. Жили все вместе, и все друг другу помогали – семья- не семья. Всем было одинаково тяжело. Моя мать приехала с дипломом сестры милосердия, но во Франции ее образование не признавали, и она работала просто ночной сиделкой.

Нам всем выдали нансеновские паспорта. Они не давали полных прав и не давали гражданства. Эти паспорта называются нансеновскими, потому что Нансен придумал давать такие паспорта апатридам - людям «без родины».

Много позднее, в 70-м году, у меня все еще был такой паспорт, и я решила поехать в Россию. Я получила в префектуре выездную французскую визу и потом в советском посольстве - советскую визу. Тогда это была просто бумажка, которая вставлялась в паспорт, и там было написано «лицо без гражданства». Это была туристическая поездка в Москву и Ленинград.

В 31-м году, когда мы выехали, мне было 3 года отроду, и я почти ничего не помнила. В Москве у меня были родственники, и они меня встретили. Наверное, это было опасно для них. Потом я уехала в Ленинград, там сама ходила, смотрела и сделала вещь, которая, как потом выяснилось, была запрещена – мне нельзя было удаляться от Москвы или Ленинграда далее чем на 40 километров. Я гуляла около Эрмитажа, и вдруг вижу, женщина с маленьким складным столиком что-то продает – это были билеты на рейс по Неве, в Кронштадт и обратно. На следующее утро я встала очень рано, не позавтракала, пришла туда, а там выяснилось, что на пароходе тоже не кормят. Но, спасибо русскому народу, через полчаса появились хлеб и колбаса.

- А остались у вас какие-то личные воспоминания?

Очень мало. Я помню, что когда мы ехали из России сюда, мы остановились в Берлине, у нас не было визы дальше Германии, и в гостинице я полезла на красивое плюшевое кресло, которое мне очень нравилось. Туда же полез мой брат, и я его столкнула, он упал и сломал ключицу.

- У вас прекрасный русский язык.

Мы все говорим по-русски.
До нашего отъезда из России, мой отец умер от заражения крови, а моя мать осталась вдовой с пятью детьми, это случилось через семь лет после замужества. Она очень страдала, тосковала и не хотела уезжать от его могилы. Родители сказали ей, что без нее они тоже не уедут. Тогда она поехала в Кострому, к одному из братьев моего отца - Александру Дмитриевичу Самарину, - который жил там в ссылке, посоветоваться.

Он посоветовал ей: «Уезжай, не привязывай своих детей к нашим могилам». И она уехала, но ей было очень тяжело. Оттого что моя мать так не хотела уезжать из России, она привезла множество фотографий Самариных, чтобы хотя бы этим нас связать с этой фамилией, потому что мы жили и знали только об Осоргиных. Из Самариных уехали только мы, остальным из нашей семьи уехать не удалось.

В итоге, мы жили большой семьей с дедушкой и бабушкой, всегда говорили по-русски. Хотя они все свободно говорили по-французски. Мой дедушка даже прикидывался, будто не понимает по-французски.
Мы все получили образование, потому что наши родители не брезговали никакой работой. Я 30 лет проработала переводчиком в ЮНЕСКО.

Воспоминания Михаила Сергеевича Самарина

Михаил Сергеевич живет в Женеве. Всю свою жизнь он работает переводчиком-синхронистом и диктором на радио. Причем не только в Женеве. Частенько его приглашают на радио в Париж. Привлекает их и прекрасное владение русским языком, и бархатный, буквально завораживающий тембр голоса. Недаром он поет в церковном хоре при православном храме в Женеве. Улыбаясь, он сказал, что сначала пел дискантом, потом альтом, потом тенором, потом басом…

- Что вы помните о том, как эмигрировала ваша семья из России?

Наша семья приехала на Северный вокзал в Париже. Около ста человек встречали нас. Бабушка многих родственников увидела впервые. Теперь, когда прошло столько лет, можно улыбаться, рассказывая эту историю. А тогда было не до шуток… Вид у нас был более, чем странный…

Бабушку вынесли на носилках, у нее был тромбофлебит. Мы с двоюродным братом были больны свинкой, и нам забинтовали шею. Один мой старший брат сломал себе ключицу, и у него рука была в гипсе. Старшему брату к отъезду в Европу решили сшить костюм. Материала не было. Тогда взяли старые занавески, покрасили в зеленый цвет и из них сшили костюм. Почему в зеленый? Просто другой краски не было. Но сквозь эту зеленую краску проступали еще какие-то занавесочные рисуночки. Столь экзотичный наряд завершали мягкие кожаные сапоги, подвязанные, как это порой делали в России, шнурками. Сколько он потом во французской школе претерпел из-за этих сапог, ужас… Вот в таком виде мы и приехали в Париж...

У моего деда Осоргина было три сына и три дочери. И один из них, по-моему самый замечательный человек, – это Георгий Михайлович. Когда новая большевистская власть разделила землю между всеми живущими на селе, и когда он получил свою долю, то решил ее обрабатывать сам, своими руками. Они с сестрами вспахали землю, все засеяли, ухаживали за полем. Но у них все-таки все отняли. Отняли в тот момент, когда нужно было уже убирать урожай. Вот тогда дядя Георгий очень переживал…

Потом его посадили в тюрьму, а затем переправили в лагерь, на знаменитые Соловки. О нем очень тепло в «Архипелаге» пишет Александр Солженицын. Георгий Михайлович, вспоминает он, был человеком, который, работая в местном лазарете по мере своих сил всем помогал. Он старался даже здоровых, но особенно истощенных заключенных, класть на больничную койку.

Один раз в Соловки смогла приехать его жена. В то время он уже знал, что его осудили и приговорили к расстрелу по сфабрикованному делу - якобы участию в подготовке коллективного побега. После короткого свидания, прощаясь с ней, он отдал ей все теплые вещи. «Возьми их, – сказал он. – Они мне здесь не нужны. Нас здесь этим обеспечат…»

Когда Михаил Сергеевич уже заканчивал рассказ, его жена Марина Андреевна принесла ему альбом художника Серова. Кстати, Марина тоже из семьи российских эмигрантов первой волны и тоже - синхронный переводчик. Когда ей было лишь 20, она уже была переводчиком у Де-Голля.
Я, естественно, поинтересовалась, какое отношение имеет художник к семье Самариных?

И это – отдельный рассказ. Рассказ о моем дяде, который был последним московским губернаторским предводителем дворянства, Александре Дмитриевиче Самарине. Он был замечательным человеком, стойко стоящим на своих позициях. Например, он пытался убедить государя в необходимости избавиться от Распутина. Он рассказывал потом, что встреча у него с императором была очень хорошей, и он ушел от него окрыленный, думая, что ему удалось убедить государя. Но, когда он вернулся в гостиницу, где он жил, находясь в Петербурге, его уже ждало предложение уйти в отставку. Потом он узнал, что, когда он был на приеме, кто-то за ширмой следил за их разговором.

В советское время Александр Дмитриевич был осужден. Ирония судьбы: суд проходил в Москве, в Доме Союзов, бывшем доме Дворянского собрания, где дядя Саша был раньше хозяином. Его приговорили к смертной казни. Но в это время вышел указ об ее отмене, и ему дали пожизненное заключение, как тогда говорили, «до торжества всемирного пролетариата».

Но в жизни Александра Дмитриевича были и счастливые минуты. Эти минуты подарила ему его жена Вера Саввишна Мамонтова, дочь известного купца и мецената Саввы Мамонтова. История этой любви очень трогательная. Причем свидетельствует она и о нравах тогдашнего времени. Любящие друг друга молодые люди решили жениться. Дядя Саша пошел к своему отцу, моему деду Дмитрию Федоровичу. Но дед воспротивился этому браку, ибо посчитал, что дворянин не должен жениться на девушке из купеческой среды.

И Александр Дмитриевич, несмотря на свою любовь к Вере Саввишне, не посмел пойти против воли отца и подчинился. Но довольно скоро его отец скончался, а жена его, моя бабушка, женщина очень умная, сказала Александру Дмитриевичу: «Я знаю, как отец тоже мучился этим решением. Я знаю, что под конец жизни он раскаялся и только не знал, как это исправить. Так что я тебя его именем благославляю…» У нас, к сожалению, не сохранились фотографии Веры Саввишны. Но зато есть в альбоме Серова известная всем картина «Девочка с персиками». На ней художник изобразил Веру Саввишну.

Мы слушали рассказы Ульяны Сергеевны и Михаила Сергеевича и словно прикасались к истории России… Словно перелистывали страницы прошлого… Хотелось, чтобы эти рассказы не заканчивались… Жизнь продолжается, дети и внуки растут и говорят на разных языках, но...